Касыда о старости
Все зубы выпали мои, зияет рот пустой,
А прежде каждый зуб мерцал, как светоч золотой.
Лучась рассветною звездой, блестя, как жемчуга, -
Сверкали зубы серебром и каплей дождевой.
Вдруг сразу выкрошилось все. Откуда зло взялось?
Иль может, яростный Сатурн расправился со мной?
Нет, здесь Сатурн не виноват и годы ни при чем,
Сказать, что было? Эта казнь ниспослана судьбой.
Шарообразен мир, как глаз, вращаться должен он,
Замкнул его закон времен в орбите круговой.
Что исцеляет хворь теперь — отравою звалось,
Лекарство ядом вновь зовет, отчаявшись, больной.
То, что казалось новым нам, устаревает вмиг,
Теперь нас старое опять пленяет новизной.
Где шелестел зеленый сад, теперь шуршит песок,
Минует срок — в пустыне вновь сады встают стеной.
О луноликая моя, откуда знать тебе,
Каким красавцем прежде был согбенный пленник твой!
Похожи локоны твои на загнутый човган,
Вились когда-то и мои кудрявою волной.
И тоже шелк моих ланит был розово-упруг,
И тоже цвет моих кудрей был густо-смоляной.
Подобно гостье, красота недолго погостит,
Какой дорогою уйдет — ей ведомо одной.
Бывало, взгляды я ловил красоток молодых
И очарован был не раз дразнящей красотой.
А сколько ласковых рабынь когда-то я ласкал,
В объятьях тайных целовал в полночный час глухой.
К ним на свиданье приходить я опасался днем —
Их устрашал хозяйский гнев, зиндана мрак сырой.
Доступны были для певца запретные плоды:
Стан гибкий, лучезарный лик, кипучий ток хмельной.
Вмещало сердце в те года сокровищницу слов,
В звучанье каждого стиха вплетал я символ свой.
Слыл жизнелюбцем Рудаки, печали не знавал,
Вся жизнь казалась для него беспечною игрой.
А сколько каменных сердец, расчетливых и злых,
Стихами плавил, словно воск, смягчая добротой.
Влюбленных взоров не сводя с прелестных озорниц,
Я слух к поэтам обращал, к поэзии живой.
Я жил свободно и легко, не ведая забот,
Обремененным не был я семейством и женой.
Теперь ты, с жалостью в глазах, глядишь на Рудаки, —
Знай, луноликая моя, он был совсем иной!
Когда-то он в избытке сил полсвета обошел,
Повсюду песни распевал, как соловей весной.
И собеседником он был достойнейших мужей,
И шахиншаху во дворце давал совет благой.
В чертогах пышных на пирах читал свои стихи
И к справедливости взывал возвышенной строкой.
Прошла пора, когда он мир стихами покорял
И песнетворца прославлял весь Хорасан родной,
Когда вельможа привечать певца считал за честь
И в час застолья раскрывал пред ним кошель тугой.
Иные хвалят только тех, кто щедро платит им, —
Я дом Саманов воспевал с открытою душой.
Дирхемов сорок тысяч дал мне хорасанский шах,
Эмир Макан вослед за ним отсыпал дар большой.
Я восемь тысяч золотых в то время получил.
Был, говорю без похвальбы, хорош достаток мой;
Эмир за каждую строку поэта награждал,
И во дворцах его вельмож я принят был, как свой.
Переменились времена, переменился я, —
Подай мне посох, побреду я с нищенской сумой.
перевод Т. Стрешневой
Кыта
* * *
Не для того седины стал чернить,
Чтоб вновь стать юным и грехи вершить, -
Надел я траур по ушедшей жизни,
В знак старости стал черное носить.
* * *
Погляди, прогнулись балки и подпоры у ворот,
Опасенье есть, что стены в прах рассыплются вот-вот,
Если стены обветшали, их подпоркам не сдержать, -
Укрепляешь понапрасну то, что скоро упадет.
перевод Т. Стрешневой
Загадка
Он без ушей отлично слышит, он хром, а поступь так легка;
Лишенный глаз, весь мир он видит, красноречив без языка;
Как стан любовницы, он гибок, змее движеньями подобен;
Он наделен печали цветом и грозной остротой клинка.
(Калам)
перевод В. Левика
Газели
* * *
Бухара нам вновь прислала ветерок благоуханный,
Сладко пахнущий жасмином, лепестками розы рдяной.
Он мужей и жен овеял легковейным дуновеньем,
Одурманил ароматом благовонного Хутана.
Нет, о нет, в самом Хутане этот запах не рождался, —
Легкий ветер прикоснулся к волосам моей желанной.
О прелестная тюрчанка, так худею я в разлуке,
Что становится мне впору пояс детского кафтана.
И туда, где дальний Йемен, я взираю каждой ночью,
Там рассветною звездою ты сияешь средь тумана.
О звезда моя, доколе мне скрывать любимой имя,
Чтоб склонять его не стали злые люди непрестанно?
Но таить его напрасно — в разговоре иль в молчанье,
Первым словом это имя с губ слетает неустанно.
* * *
В благоухающих цветах настал весны желанный срок,
Мир сотни радостей познал, блаженства ощутил исток.
Вернулась юность к старикам, свет древний вдруг помолодел,
Усталость давнюю стряхнул и груз тревоги превозмог.
Но величавый небосвод сзывает тучи для войны,
Погнал суровые полки их предводитель, ветерок.
В сраженьях я бывал не раз, но не видал еще войны,
Где гром грохочет в барабан, сверкает молнии клинок.
Гляди-ка, туча слезы льет, как неутешная вдова,
Стенает, как влюбленный, гром, который в муках изнемог.
Порой, раздвинув облака, мгновенно солнце проблеснет,
Но туча, как тюремный страж, луч не пускает за порог.
Мир, словно страждущий больной, был в безысходность погружен,
Ему жасмина аромат недуги излечить помог.
А дождь все лился вновь и вновь, он запах амбры источал,
Деревья свежею листвой он с головы одел до ног.
Там, где недавно снег лежал, пылая, маки расцвели
И в русле высохшем запел и заструился ручеек.
А гром еще трубит в трубу над обновленною землей,
И молния из облаков горящий вырывает клок.
Тюльпаны радости полны, они алеют вдалеке,
Как будто свадебною хной окрашен каждый лепесток.
Уже защелкал, засвистал на ветке ивы соловей,
И вторит дивному певцу скворца певучий голосок.
Так удивительно поет он в гуще розовых кустов,
Что начал нежно ворковать на кипарисе голубок.
Живите в радости теперь, испейте пьяного вина.
Влюбленный, ты увидеть вновь свою возлюбленную смог.
Под этот дружный птичий хор вино нам, кравчий, наливай,
Пусть самым первым господин из чаши сделает глоток.
Весна нам сердце веселит, но видеть радостней вдвойне
Того, кто доблестен во всем и благороден и высок,
Чей взлет паденье для других, в его паденье — скрытый взлет,
Все это мудрости плоды и размышления итог.
Весь благородный род людской блаженство разделяет с ним.
Пусть стихотворцы и певцы заполнят выспренний чертог.
* * *
Амбра, яблоко и розы расцветающее диво,
Кипарис, жасмин и мускус, поклянусь, не столь красивы
Пред тобой, лукавый ангел, ты царей смутить сумела —
На тебя они взирают и покорно, и ревниво.
Час свидания с тобою, словно Ночь определений,
Если ты влюбленным явишь лик открытый, не гневливый.
Солнце скрыться поспешает за туманною завесой,
Видя щек твоих тюльпаны, нежно-смуглого отлива.
Твой округлый подбородок мог бы с яблоком сравниться,
Если б яблоко гордилось мушкой, столь медоточивой.
* * *
Свой чанг настроил Рудаки и заиграл на нем.
Под звуки песни наливай полней фиал с вином.
Тот, кто увидел, как горит рубиново вино,
Решит, что кубок подают с расплавленным огнем.
Но цветом красное вино различие таит:
Одно — нам душу леденит, таится жар — в другом.
На руку капнешь, и ладонь краснеет, словно лал,
Едва пригубишь, и пойдет вертеться мир кругом.
* * *
Твои лукавые глаза меня в смятенье привели,
Меджнун рассудок потерял, увидя локоны Лейли.
Улыбкой розовой одной ты умеряешь боль мою.
Молю, хоть искоса взгляни, от муки сердце исцели!
Змеятся кудри по плечам, мерцают в ушках жемчуга,
Как будто из самой гюрзы змеиный камень извлекли.
Что Вавилона колдовство пред волшебством ее очей?
Уста — ключи ворот Мусы, блаженство неба и земли.
* * *
Мир - наш хозяин, он - источник зла,
Не пробуй блюда с барского стола.
Кебаб там перемешан с горьким ядом,
С водою чаша - губы обожгла.
Уйди из мира с пересохшим горлом,
Пускай весна победно расцвела...
Цветы в садах пропахли камфарою,
Как ртуть, вода речная тяжела.
перевод Т. Стрешневой
Рубаи
* * *
На том пути, где вихрь метет, светильник ты зажгла.
Из-за небрежности твоей, боюсь, наступит мгла.
Душа обуглилась моя, ты видишь - дым плывет.
Коль не заметишь, все равно одной тебе хвала.
* * *
Если ей распустишь кудри, с долгой ночью им сравниться,
В каждом локоне таится коготь яростной орлицы.
А расчесывать их станешь, пряный запах одурманит,
Будто мускуса и амбры притаились в них частицы.
* * *
Письмо любимой прочитать я рад.
Пролил я слезы, словно свет Плеяд.
В расщеп пера свое я сердце вставил -
Пускай слова мои кровоточат.
* * *
С одной безбрежностью морской сравнима красота.
Там блещут зубки-жемчуга, коралловы уста.
Две брови - черные челны, чело как волнолом
Над бурей, что таят глаза, где глубина чиста.
перевод Т. Стрешневой
* * *
Аромат и цвет похищен был тобой у красных роз:
Цвет взяла для щек румяных, аромат — для черных кос.
Станут розовыми воды, где омоешь ты лицо,
Пряным мускусом повеет от распущенных волос.
* * *
Пришла... — Кто? — Милая. — Когда? — Предутренней зарей.
Спасалась от врага... — Кто враг? — Ее отец родной.
И трижды я поцеловал... — Кого? — Уста ее.
— Уста? — Нет. — Что ж? — Рубин. — Какой? — Багряно-огневой.
* * *
Если рухну бездыханный, страсти бешенством убит,
И к тебе из губ раскрытых крик любви не излетит,
Дорогая, сядь на коврик и с улыбкою скажи:
"Ах, как грустно! Умер бедный, не стерпев моих обид!"
перевод В. Левика
Из газелей
* * *
Подняв головки из травы, весной фиалки расцвели,
Как будто синий огонек затеплил вспыхнувший серник.
Вели налить того вина, где солнца плавятся лучи,
Его пригубишь - и огнем зажжется твой румяный лик.
* * *
Речная рябь - ее кудрей волна,
Когда вода под ветром всколыхнется,
А стройный стан как тонкий волосок -
Порваться может, если чуть качнется.
* * *
Тюркский ангел несравненный, о весенний мой цветок,
Если ты вино имеешь, принеси его скорей.
Нам лучистым и прохладным, опьяняющим вином
В цветнике благоуханном чаши винные налей!
* * *
Эта притча о Юсуфе, об ушедших временах.
Не имел он достоянья, кроме трех своих рубах.
Порвала одну измена, на другой наветов кровь,
Третья слезному Якубу возвратила зренье вновь.
Лик мой — первая рубаха, сердце сходно со второй,
Пусть рубашкой третьей станет миг свиданья с дорогой.
* * *
Твой локон вьется, словно буква джим,
А родинка, как точка, льнет к устам.
Схож с зернышком граната ротик твой,
Который разделили пополам.
перевод Т. Стрешневой
* * *
Оставь михраб! Предпочитай любовь!
Где гурии Тараза, Бухары?
Живи для них! Мой бог молитв не любит,
Он для любовной создал нас игры.
перевод В. Левика
Из кыта
Осень ржавчиной покрыла виноградные листы,
Грозди золотом мерцают, сладким соком налиты.
Надоели мне чарыки, и осел противен мне,
Я мечтаю о сапожках и арабском скакуне.
Я, ощипанный как сокол, растерял, утратил перья
И теперь у куропатки стал заслуживать доверье.
Из лирики
Спокойно уточка плывет по глади прудовой,
Как раззолоченный корабль с черненой головой.
Голубок на струнах руда заиграл в тени ветвей,
Медиатором к танбуру прикоснулся соловей.
И упрек, и утешенье - все в ней слито, все в ней рядом,
Но кому потребен сахар, сочетающийся с ядом?
Я учитель твой, о пери, будь примерной ученицей,
Получи за поцелуи награждение сторицей.
Лунный лик любимой светел, ярче праздничной луны,
Розы в кудри завитые, словно звезды, вплетены.
Я тебя за целый месяц сразу стану целовать,
Знай, не следует должнице долг частями отдавать.
Луноликая, не смею я в стихах тебе излиться,
Если стану откровенным, даже солнце застыдится.
Месневи в размере "саре"
Одежда мира грязной стала, глянь.
Кинь прачкам постирать ее в лохань.
Непрочны краски, и не знать заране,
Какой одежда выйдет из лохани.
Я небосвод сравнить могу с конем -
Добро и зло навьючены на нем.
Смерть даст коню отраву в некий срок,
Весь груз его измелет в порошок.
Месневи в размере "хазадж"
О небосвод, повремени, в своем вращенье не спеши,
Все, что назначено тебе, спокойно, медленно верши.
Настанет время - ты придешь бесшумно в час ночной,
Как будто уточка скользнет по глади водяной.
перевод Т. Стрешневой
