Шейх Сури был подвижникам веры главою,
Был он таинствам господа сутью живою.

Раз он слово держал на стезе наставленья,
И внимавший у пира спросил разъясненья:

"Кто взыскует у бога заветную суть,
К цели помыслов высших каков его путь?"

Тот ответил: "Есть тысячи разных распутий,
И на всех испытанья - начало всех сутей.

Семь морей между тьмою кромешной и светом,
И просторы любого бескрайни при этом.

А когда те моря ты минуешь сполна,
Станет рыба тебе в то мгновенье видна.

Лишь вздохнет она - сразу же в зеве той рыбы
Без остатка два мира погибнуть могли бы.

Кто в морях отреченья застигнут потопом,
Нужно ль путь пролагать к неизведанным тропам?"

О том, как птицы у предела долины отрешения узнают о стране вечности

И на речи завесой легло покрывало,
Шум вопросов умолк, и ответов не стало.

Птицам так было горько от этого слова,
Что и разум не в силах помыслить такого.

И понятно им стало: задача трудна,
Да и птицам едва ли доступна она.

Разуверясь в себе, все безгласными стали,
В безысходной печали несчастными стали.

Та жестокая речь их губила незримо,
И из тел их изверглось кружение дыма.

Как узнали они про такие дела,
В тот же миг большинству их погибель пришла.

И от скорби нашли отрешенье иные,
И в смятенье пустились в полет остальные.

И, годами не зная покоя, летели,
И не мнилось бежать им от гибельной цели.

Через горы и долы их путь проходил,
Мчались быстро, пока не лишилися сил.

Им в дороге случились такие напасти,
Что мильон языков не расскажет и части.

Если путь твой проляжет в ту сторону света,
И случится воочью увидеть все это,

Ты узнаешь, где путь их тяжелый пролег,
Сколько крови им стоили муки дорог.

Наконец, изнемогшая в немощи стая,
Претерпев все мученья, от язв изнывая,

Долетела до цели, но птиц было мало,
И тела им и души огнем опаляло.

Долог путь был, и много им выпало бед,
Злу страданий и мук в нем скончания нет.

Здесь иные из птиц смерть в дороге познали,
А другим суждено было сгинуть в печали.

Там вихрились несчастьями сотни самумов,
Всем пришельцам нить жизни вырвать задумав.

Раз превратностям рока предела там нет,
Ничего, что осталось бы цело, там нет.

И из ста тысяч сонмов собратьев пернатых,
Поредевших в ста тысячах бед и в утратах,

Только тридцать там сжали усталые крылья,
В их телах жизни нет и следа от бессилья.

И ни перышка целого - ворс их разъят,
Словно в щепки поленья кололи подряд.

Их тела обессилили мука и горе,
Души их истерзали невзгоды и хвори.

И узрели они вид высот благодатных:
Целый мир там простерся широт необъятных.

Разум немощен вникнуть в его естество,
Небосвод - меньше жалких былинок его.

Там из благостных туч ливни хлещут потоком,
Гром и молнии блещут там в небе высоком.

Там потопом весь мир заливают напасти,
Небо в пепел сжигают там молнии страсти.

Семь небес там не больше пригоршни земли,
Райский сад там не больше былинки в пыли.

Птицы биться в великом смятении стали
И от немощи жалки не менее стали.

Видят - если сто солнц там огнем загорится,
С сотой долей пылинки им там не сравниться.

И взроптали тут птицы на горький свой рок,
И огонь им все крылья и перья обжег.

"Нас здесь тридцать, объятых негодной мечтою,
Дали мы совратить себя мыслью пустою.

Мы в пути претерпели лихие напасти,
Каждый миг у смертельного страха во власти.

Жизнь прошла, - где же цель, - вот души нашей крик,
А пред нами простор этой шири возник.

Здесь исхода нам нету, и нет бытия нам!"
Дым извергся из уст их потоком багряным,

Каждый миг безнадежность свой лик им являла,
И несчастным сердца той бедой сокрушало.

И заблудшая стая в бессилье была
И не ведала средства спастись ото зла.

И лететь у них силы и воли не стало,
И терпенья для мук в этом доле не стало.

Вдруг завеса расторглась, и славы глашатай
Возблистал среди них птицей счастья крылатой.

И узрел он ту стаю в бессилье таком,
Сотней бед оплетенную, словно силком.

И спросить он решил, к ним участье питая,
И сказал: "Кто такие вы - эта вот стая?

Вы в плену и в неволе у тысяч несчастий,
Кроме "нет", что за прок вам от этих напастей?

Бесприютны, в смятенье и страхе вы все,
В вашей доле простерты во прахе вы все.

Свойства, кроме ничтожности, в вас незаметны,
Вы в ничтожности этой для глаз незаметны!"

И сказали они: "Мы - несчастная стая,
Мы унижены, в немощи нашей витая.

Исстрадались в дороге мы, шаха ища,
Сей предел в муках горя и страха ища.

Было много нас - войско-дружина без шаха, -
Разве может быть войско без чина, без шаха?

Наши жизни в пути тяжкий гнет претерпели,
Сотни тысяч различных невзгод претерпели.

Сотни тысяч сбратавшихся стай всех пород -
Пред числом их - ничто человеческий род.

Все погибли, в дороге упав омертвело,
Только тридцать всего нас сюда прилетело.

Был Симург бы нам шахом в величье всевластном,
Нам различие зла и добра было б ясным!

Был бы шахом сей смысл сокровенный храним,
Ну а раб может быть и ничтожным пред ним!"

"О безвестная стая, - воскликнул глашатай, -
В вашей речи бездумия край непочатый.

Знать, и впрямь вы теперь в превеликом смятенье,
Что такая вот мысль вам пришла в разуменье.

Как о шахе осмелились вы помянуть,
Как та мысль проложила в сердца ваши путь?

Вы - ничтожней ничтожества, зряшная стая,
Тешит вас небылица, бездумно пустая!

Кто способен взъяриться в ничтожестве пущем,
Тот себя уже мыслит воистину сущим.

А ведь в вас бытия не бывало ничуть,
Вздор и небыль взмечталось вам выдать за суть!

И сердца ваши тоже исполнены бредней,
И мечты ваши - вымысел самый последний!

Будь и сто тысяч солнц в этом светлом пределе -
И с пылинкой сравниться б они не сумели!

Здесь сто тысяч слонов - каждый грозен и яр -
Будут падалью жалкой, слабы как комар!

Нет вам здесь бытия, но не будет и тлена:
Ваша суть рядом с тленом мелка несравненно.

Прочь летите, простясь с болтовнею убогой,
А молчать невтерпеж - говорите дорогой!"

От речей этих птицы лишились ума,
Их язык ослабел, речь их стала нема.

И воочью они уже смерть примечали,
И пылали в огне безысходной печали.

"Наших бед на пути к этой цели нам жалко,
Мук, - вскричали они, - что стерпели, нам жалко!

Шах высок разуменьем и саном велик,
Что ему до таких вот, как мы, горемык?

Жаль трудов, жаль надежд - не далось их сберечь нам,
Жаль нам помыслов наших о счастии вечном!

Все, что было, печалью лихой обернулось,
И обманом надежд и тоской обернулось.

Есть ли в мире несчастная стая, как мы?
Кто еще обманулся, мечтая, как мы?"

О том, как птицы, отчаявшись в отрешении, обретают силы в наставлении Удода

"К-эй, - сказал им Удод, - бесприютная стая,
Без жилья и без крова беспутная стая!

Не теряйте надежду на шахскую милость,
Среди свойств его щедрость от века водилась.

Если трудно свидание с ним обрести,
Лучше - смерть на взыскующем этом пути.

Раз уж нам это благо ниспослано роком,
И нашли мы приют в этом доле высоком,

Это - счастье великой и благостной чести, -
Пусть в любви к нему здесь мы погибнем все вместе!"

И явили тут птицы смирения знак
И сказали Удоду: "О мудрый вожак!

Мы во всех испытаньях нам выпавшей доли
Подчинялись твоим повеленьям и воле.

Где летел ты - летели и мы за тобою,
Лишь велел ты - мирились мы с долей любою.

В час свиданья пришла к нам разлуки печаль,
Что ни скажешь - готовы в любую мы даль!"

И ответил Удод им: "Не падайте духом,
Не поддайтесь в отчаянье бедам-порухам.

Раз уж мы с этим странствием впредь согласились,
Значит, мы сто несчастий стерпеть согласились.

В наших странствиях шах - всех мечтаний залог,
Смысл и суть наших поисков - шахский чертог.

И теперь мы уже у задуманной цели, -
Знайте: цель ваша здесь, в недалеком пределе.

Для того, в ком любовь - совершенству порукой,
Безразлично равны единенье с разлукой.

Благосклонность кумира мечтанна ему,
Все, что тот пожелает, - желанно ему.

Если вам не найти в единении лада,
Разве мысль о желанном сама - не награда?

Жизнь и душу отдать с этой мыслью - поверьте, -
Значит - вечную жизнь обрести в этой смерти!"

Притча

Некто встретил Меджнуна в степи, и при встрече
Тот твердил беспрестанно какие-то речи.

"С кем же ты говоришь?" - молвил путник, горюя.
Тот сказал: "Добрый странник, с Лейли говорю я".

"Далеко ль, - был вопрос, - до нее тебе бресть?"
"Эх, невежда, - тот молвил, - в душе она, здесь!

А тому, кто в душе жив в любое мгновенье,
Даже дальность дорог не приносит забвенья!"

Кто в любви совершенством высоким отмечен,
Для него образ избранный в памяти вечен.

Раз уж вы о любви завели эту речь,
То умейте из мук ее радость извлечь!"

О том, как птицы, постигнув отрешение, достигают единения с вечностью

Так вот странники благо изведать сумели
С той поры, как решили отправиться к цели.

Днем и ночью в пути, забывая усталость,
Не страшились невзгод, сколько их ни встречалось.

И они утвердились в желанье своем,
И вожак их, участьем к ослабшим влеком,

Много слов им сказал о величье и силе,
И несчастья пернатую рать не сломили.

А иные поддались сомненьям унылым,
Но Удод, как вожак, правый путь возвестил им.

Не оставил он птиц с их страданьем лихим,
Наставленья и притчи поведал он им.

Души речью его обогрело им снова,
Стало легким тяжелое дело им снова.

Им и верность и преданность дружбу дарили,
С их исканьями два этих свойства дружили.

Если ж стаи гнело униженье невзгод,
Не предаться тоске убеждал их Удод,

Было послано мужество стаям пернатым,
Были мудрость и разум в искусном вожатом.

Во втором отрешенье - во благе примерном
Стал им истинный друг их наставником верным.

То ли ветер садов единенья пахнул,
То ль Мессия священным дыханьем дохнул, -

Распахнулось сокрытых завес покрывало,
И раскрыло все то, что собою скрывало.

Полог света и мрака над ширью земною
Расступился и тут же прошел стороною.

И в саду единения розы услад
Дуновением душ распускались подряд.

Боль ушла из сердец, обездоленных прежде, -
В единенье дано было сбыться надежде.

В каждой розе в саду проявилось зерцало -
Где ни глянь - их сиянье повсюду мерцало.

А еще сколько света и блеска вокруг
И потайно и явно вмещалось в тот луг!

И взглянули как будто бы в зеркало птицы,
И смотрели в мерцанье прозрачной водицы,

И открылась их взорам вся суть постиженья -
Им явилось в зерцале воды отраженье.

Тридцать птиц так лелеяли эту мечту,
Столько мук испытав и познав маету, -

Что Симург им свой лик явит в благо и в милость,
Чтобы им в отрешении вечность открылась!

А узрели себя - нет пред взором иного!
О аллах, это слово - чудесное слово!

Тридцать птиц на Симурга стремились взглянуть
И в себе увидали Симургову суть!

(Слово "си" значит "тридцать" в персидских созвучьях,
Словом "мург" персы птиц называют летучих).

Стала явною тайна, что в знаньях таится,
И жемчужница в жемчуг смогла превратиться.

Это слово, о сердце, - на птичьем наречьи,
На подвластном сокрытым отличьям наречьи.

И хотя в этом слове загадка видна,
И с трудом лишь отгадку находит она, -

Одолеет преграды душевная сила,
Если спесь и гордыню в себе подавила.

Чтобы все одолеть, кроме силы духовной,
В самой сути прозри смысл ее безусловный!

Человеку даны и величье и честь,
Чтоб злонравье в себе благодатью известь!

Если вдруг притеснитель лишится подвластных,
Нет и свойств у него, кроме самых прекрасных!

Если ж он обретет, как сокровище, славу,
И сгубить зло незнанья дано его нраву, -

Как пророку, даровано благо ему,
Быль и небыль открыты душе и уму.

Тот, кто был вознесен к единению разом,
Тайн единого бога достиг его разум.

Блеск лучей единенья даст свет его взгляду,
Меж "тобою" и "мною" разрушит преграду.

Сутью истины море взбурлит иногда,
Но в бурлении волн морю что за беда?

В самой сущности вод - суть морская у моря,
То ли тишь, то ли буря на водном просторе,

А без вод - бытия нету волнам могучим,
Быль и небыль для волн - только в море кипучем.

Если ты это все до предела поймешь,
Если тайну вот этого дела поймешь,

Если будешь дарами отмечен от бога, -
Просветленным рассудком усвоишь ты строго,

Что ты сам есть предел всех желаемых сутей, -
Вне тебя нет иных созидаемых сутей.

Объяснение сути - вся сущность твоя,
Ты - отгадка загадок и мук бытия!

Поразмысли над сутью - своею потребой,
Все, что нужно тебе, от себя и потребуй!

Ты - чудесная птица из благостных кущей,
Непорочная птаха во славе цветущей.

Ну а эта вот стая, к Симургу стремясь,
На пути постижения в муках влеклась

И себя самое в завершенье познала,
И в исканьях своих единенье познала.

И в тебе эта суть пребывает в основе,
А придет ее время - и цель наготове.

Кто проникся до сущности истиной тою,
Речь его навсегда сражена немотою.

Речь - одно, смысл - другое, об этом размысли:
Тот, кто занят словами, не ведает мысли.

Смысл потайный, что стал для меня достижим,
Птичьей речью хотел я поведать другим.

С этой речью обычным словам не сравниться.
Смысл ее непорочный в стыде не таится.

Птичьи речи познавший поймет мое слово,
А еще - сверх понятья - примыслит иного.

И смышленая птица, поняв эту речь,
Все поймет, что из слов ее можно извлечь.

Ведь трудней всех речей вперечет эта повесть,
Языком бессловесных речет эта повесть.

Только пусть кто поймет - не проронит ни слова, -
Как бы с речью его не случилось дурного!

За слова эти каюсь я, боже, вполне,
Если ж что не сказал - ты прибежище мне.

Не в моей голове сих рассказов основа,
Я про тайны Аттара слагал это слово.

Не позволь эту речь заглушить моим бедам,
Присмотрись-ка, за кем направлялся я следом!

В чем оплошен я был, то - ему не в упрек, -
Каждый лист его полон достойнейших строк.

Если в слове грешил я повадкой неспорой,
Речь наставника сделай мне твердой опорой.

Говорил о тебе я ему в подражанье, -
Грех прости мой, приемли мое покаянье!

Притча

Жил безумец один, одержимый любовью,
Изнемогший от муки, даримой любовью.

Та, кого он любил, была сущей бедою,
Людям смертные муки несущей бедою.

Краше гурий красой неземною она,
Превзошла даже солнце с луною она.

Всей вселенной краса ее смутой грозила,
Всем пределам погибелью лютой грозила.

И при этой красе, несравнимо прелестной,
Были два ее свойства всем людям известны.

Отличалась суждением здравым она,
Отличалась безжалостным нравом она.

Как-то раз сей безумец, любовью томимый,
Предаваясь мечтам, говорил о любимой.

Лик он с розой сравнил, кипарис - с ее станом,
Дивный облик - с павлином, походку - с фазаном.

Вдруг нежданно пришла эта дева-луна,
Все те речи безумца слыхала она.

Все слыхала она, притаившись украдкой,
А потом к нему вышла открытой повадкой.

И сказала: "Твои незавидны сравненья,
Бесконечно такие мне стыдны сравненья!

Ты вот стан мой сейчас с кипарисом сравнил, -
Разве есть в кипарисе подвижность и пыл?

Ты лицо мое с розой сравнил в своем слове,
Но у роз разве есть чудо-очи и брови?

Ты, мой облик с павлиньим сравнить не преминув,
Поразмысли - кто ж разум терял от павлинов?

Ты вот поступь фазана сравнил здесь с моей, -
Где ж бывал от фазанов измор для людей?"

Столько колкостей дева сказала при этом,
Что несчастный поник, затруднившись ответом.

Он сказал: "Оплошал я, горю я во сраме,
Грешный раб, я хвалить тебя тщился словами!"

Гнев взыграл в луноликой в тот миг на беду:
"Да тебя я погибелью злой изведу!"

Пал на землю с мольбою безумец несчастный:
"О затмившая гурий красою прекрасной!

Все слова мои вызваны истой любовью,
Самым искренним чувством и чистой любовью.

В ней ни умысла злого, ни жалобы нет, -
Ничего, что укор выражало бы, нет.

Знать, моя похвала - неуместное слово,
Будь добра, не взыщи за провинность сурово.

Посчитай за невежества знак эти речи,
Посчитай за незнания мрак эти речи.

Посрамленье и стыд горемыку убьют,
А тебе убивать его - бремя и труд!"

И безумец исторг покаяний немало,
И красотка карать его смертью не стала.

Притча

Раз ходжа Абдулла Ансари досточтимый
Наставлял на стезе, благом истин хранимой:

"Кто поет и играет на сазе при этом,
И слагает напевы по вольным приметам,

Но в напевах его мысль о боге жива,
Знай, о муж истой веры: сих песен слова

Много лучше, чем пенье небрежным укладом
И тверженье корана заученным ладом.

Если есть в этом пении смысл сокровенный,
Это лучше, чем грех в час молитвы смиренной!"