Когда ночное небо, сей фигляр,
Нам показало свой коварный дар,
Оно в морскую превратилось гладь
И раковины стало набирать:
Так звездами зажегся небосклон,
По цвету каждая - хамелеон,
Таится в каждой сто различных чар,
А небо, удивительный фигляр,
То явит под завесою звезду,
То спрячет у Вселенной на виду,
Одну - счастливой делает звездой,
Зловещий облик придает другой.
Но, впрочем, не скажу, что так уж плох
Играющий в ракушки скоморох, -
Вернее, кукольник и лицедей,
Что забавляет куклами людей.
Сто тысяч звезд пленяют нас игрой -
Жасминоликих кукол светлый рой.
Нет, сотни тысяч среброгрудых дев
Прельщают, соблазняют, заблестев.
Как часто я их прелесть узнавал
Под блеском сребротканных покрывал!
Их прелесть мне отвагу придает,
Моя мечта пускается в полет.
На крыльях изумления летя,
Беспомощный и слабый, как дитя,
Стремился я постичь движенье звезд, -
Нет, не далось мне постиженье звезд!
Ошеломлен, подавлен, потрясен,
Я вдруг замолк: явился тихий сон,
Во тьму он сердца погрузил дворец.
Тогда, воображения творец,
Мою тоску художник превозмог:
Он светлой мысли расписал чертог.
Увидел я чудесный, тихий дол.
Кругом я всю равнину обошел.
На ней, небесный мне напомнив кров,
Семь возвышалось дивных куполов.
Вращались непрестанно купола**,
У всех окраска разная была.
Под каждым куполом имелся храм
Семь человек расхаживали там,
Семь обладателей таких примет:
По куполам подобран был их цвет.
Был первый черен с головы до ног:
Таким же черным был его чертог.
Из золота одежда - на втором,
Он златоцветным тешился вином.
Был третий яркой зеленью покрыт,
Одежда - изумруд, лик - хризолит.
Четвертый красным зданием владел,
Одежду цвета розы он надел.
Был пятый в одеянье голубом,
И обитал он в зданье голубом.
Шестой, благоухая, как сандал,
Сандаловым чертогом обладал.
В чертоге белом пребывал седьмой,
Камфарною сверкая белизной.
В неделю было каждому дано
В один из дней плясать и пить вино.
Одной планеты каждый был царем,
Владел ее людьми, ее добром.
Всех семерых царей я посетил,
У каждого по дню я прогостил,
И ласковый мне оказав прием,
Мне каждый повесть рассказал о том,
Что на своей планете видел сам.
Неслыханным внимал я чудесам.
Был каждый поразителен рассказ,
Глубокий, дивный смысл меня потряс,
Так были все рассказы хороши,
Что я нанес их на листы души.
Едва души заполнил я дневник.
Явился Хызра вещего двойник.
"О путник, обходящий небеса, -
Сказал он мне, - ты слышал голоса
Семи людей, властителей планет,
Но сущность их постиг ты или нет?
Ты очевидцем тех диковин был,
Но взор твой вправду ли духовен был?
Из чистых уст невиданных людей
Запомнил ты семь чудных повестей,
Но ясен ли тебе их семицвет?
Ты сущность понял ли семи планет?"
Дивясь прекрасной старости его,
Остерегаясь ярости его,
Ответил на вопрос я мудреца:
"О ты, кто светом своего лица
Нам перворазума, являет суть!
Я по чужбине совершаю путь.
Есть мудрость: "Чужестранец - как слепой".
Я, как слепой, стою перед тобой:
Я ничего не понял из того,
Что видел я. От взора моего
Сокрыто назначенье тех семи.
Прошу: завесу тайны подними".
А он: "Раскрытье тайны - твой удел.
Высок необычайный твой удел.
Отрада есть в известиях моих:
Небесный свод в созвездиях своих
Счастливую нашел тебе звезду.
Узнай: причастный высшему труду,
Хранитель слов стоял настороже
И пять сокровищ сотворил в Гяндже.
Тогда, решив пленить и слух и вкус,
Сокровищ столько же сложил индус.
Хотя и совпадает их число,
Хотя сверкает каждый стих светло,
Но для сравненья прежние возьми, -
Окажется богаче Низами.
И ты, их славословящий в трудах,
Добыл два-три сокровища в трудах.
Узнай: настало время для пера,
Четвертой книги пробила пора.
Четвертый жемчуг светит впереди, -
И ты его в порядок приведи.
Ты сочини могучие слова,
Соедини четыре вещества,
Приверженцами сделай всех людей,
Четвертой частью мира завладей.
Мы знаем "Семь красавиц", а Хосров
Явил нам "Восемь райских цветников".
Ты, обойдя равнинные пути,
Напротив них обязан возвести
Семь зданий, семь искусных крепостей!
Услышал ты семь дивных повестей, -
В них заключается благая весть.
Всем сердцем эту постигая весть,
Ты повести обязан изложить,
Благоволенье неба заслужить.
Ты видел семь чудесных куполов:
То были семь небесных куполов.
Ты семь царей под ними посетил:
То были семь сверкающих светил.
Воздвигни для поэмы семь столпов:
Воздвигни разноцветных семь дворцов.
В семи дворцах, житейских бурь вдали,
Семь разноцветных гурий посели.
Семь повестей стихами оживи -
Пусть люди обретут слова любви,
Источник жизни дивный обретут,
Веселья клич призывный обретут,
Жемчужины для слуха обретут,
Успокоенье духа обретут!
Блеснуть своих рассказчиков заставь, -
Ты превратишь неведомое в явь,
Их сказки ты в сказанья превратишь,
И в трудном состязанье победишь!"
Я выслушал святого старца речь,
Я в памяти сумел ее сберечь,
Но позабыл я толкованье сна,
Когда проснулся в обаянье сна.
Внезапным беспокойством одержим,
Нет, разума расстройством одержим,
Я жаловался: "Жребий мой суров.
Где совершенный толкователь снов?"
Премудрого нашел я наконец,
Мне тайну сна растолковал мудрец,
И слово в слово изложил он мне
Все, что от старца я узнал во сне.
Доволен совпадением таким,
Утешен сновидением благим,
Я обратился к светлому труду
В надежде, что к победе я приду,
Что поведет меня предвечный бог
Труднейшей, но вернейшей из дорог.
Хотя немало отговорок мне
Пришлось тогда услышать, - дорог мне
Был новый труд, завещанный творцом.
Благоговея перед образцом,
Приемля вдохновенья благодать,
Решил я осторожность соблюдать.
Те, что водили ранее пером -
Умения, старания пером, -
Так расписали все страницы книг,
Что книги засверкали, как цветник.
Я их с постройкой каменной сравню,
С китайской, яркой храминой сравню!
И в наши дни их ценят глубину,
Им похвалу сказать я не дерзну.
Вселенную, раскрыв свои ларцы,
Алмазами осыпали певцы.
То не ларцы, то море, то рудник,
Обильные жемчужинами книг!
Даритель, став источником щедрот,
Жемчужины без счета раздает,
Но так раздать, чтоб равное число
Досталось всем, я знаю, тяжело.
Из тысяч поливальщиков садов,
Кто розовую воду лить готов?
Тот мастер, что искусством знаменит,
Не зная страха, жемчуг просверлит,
И что ж? Испортит жемчуг дорогой
Умелою, но дерзкою рукой.
Кто слишком горд и слишком знаменит,
Тот в промахе себя не обвинит.
Но тот, кто к громкой славе не привык,
Опасливый и скромный ученик,
Благоговея пред своим трудом,
Начнет работу в трепете святом,
Прилежно постигая ремесло,
Он сократит оплошностей число.
Те двое, о которых шли слова,
Явили нам вершины мастерства,
Явили ткань прошедшего они,
Но ткали опрометчиво они.
Я не скажу: неровны их стихи,
Нет, их грехи - невольные грехи,
Затем что их пленительный рассказ
Украшен ими тысячью прикрас.
Те двое - чародеи, колдуны,
Поэмы их на радость нам даны;
Они чуждались промахов, творя
Сказанья, что сияют, как заря.
Но я ошибки нахожу у них.
Послушаешь - я расскажу о них.
Вот первая: в поэме нет любви,
Ее не озаряет свет любви,
Страдания любви ей далеки!
А на того, кто, жизни вопреки,
Не следует велению любви,
Не ведает горения любви, -
Мы не глядим, по правде говоря,
Пусть даже он сияет, как заря!
Они старались летопись вести?
Но в летописи рифмы не в чести!
Когда созвучья ищешь слову ты,
Любовь клади в его основу ты,
Чтобы сердечной глубины достиг
Огнем любви воспламененный стих:
Иначе станет вымысел грехом,
Безвкусным и растянутым стихом.
Но истиною обернется ложь,
Когда стихи любовью ты зажжешь:
Тому, кто ей послушен, - помоги,
Того, кто равнодушен, - подожги!
Второй упрек: в поэмах этих двух
Противоречья режут тонкий слух.
Для наслаждения, по их словам,
Велел построить семь дворцов Бахрам,
Привел царевен всех семи планет -
Подобной красоты не видел свет.
Он с каждой пребывал в один из дней
Для утоленья похоти своей.
Но странно, что, приверженный к вину,
Склоняясь, в опьянении, ко сну,
От каждой луноликой, чтоб заснуть,
Он сказки ожидал какой-нибудь.
Ужели это им на ум пришло, -
Сказительницы выбрать ремесло?
Так делают не дочери царей,
А дочери сказителей скорей!
Кто пьет все дни и ночи напролет,
Кто, вечно пьян, из полных кубков пьет,
Живет, не зная никаких забот, -
Ужели тот без сказок не заснет?
А не заснет он, как бы ни был пьян,
В сказительниц - на. то и разум дан -
Не превратит царевен властелин:
Он позовет сказителей-мужчин.
Приказывать не станет он вовек
Царевнам юным, созданным для нег,
Прославленным в святилище любви,
Превознесенным в сотнях месневи,
Чьи очи, томной дремою полны,
От стольких тысяч глаз прогнали сны,
Чьи губы ярче яркого вина,
Вернее, жарче жаркого вина:
"Красавицы! Хочу послушать вас,
Без отговорок вы должны сейчас
Мне сказку рассказать: пришла пора.
Вы, бодрствуя, томитесь до утра,
А я, поев и насладясь вином,
Забудусь тихим, безмятежным сном".
Где слыхано, чтоб умный человек
К такому принуждению прибег?
"Пусть было так", - я допущу на миг,
Другое дело ставит нас в тупик:
Не знаю, как пришло на ум певцам,
Единственным в их время двум певцам,
Чья слава так безмерно широка, -
Подобного прославить дурака,
Ему слова почета вознести,
Хваления без счета вознести,
Поставить между лучшими его,
Воспеть стихов созвучьями его.
Труд посвятив сокровищам пяти,
Одно из них - ему преподнести...
Что за сокровища! О боже сил,
Мучительный восторг нас охватил!
Пред блеском их таинственным стоим,
Признательны единственным - двоим.
Но пусть вовек не смолкнет им хвала, -
К небрежности их гордость привела.
Незряч самоуверенный певец:
Не видит упущения слепец.
Я - робкий подмастерье, без заслуг.
Неискушен, неопытен мой слух.
Как я боюсь в приемах согрешить,
Страшусь невольный промах совершить!
Мне осторожность потому нужна,
Что каждая ошибка мне страшна.
Понять хочу я слово, как знаток,
Постичь его основу и уток,
И за успех я должное воздам
Своим наставникам-учителям.
К чудесной сказке страстью заболев,
Верней, влюбившись в сладостный напев,
Желая осторожность соблюсти,
Я измененья должен был внести:
Во имя осторожности такой
Я не нашел возможности другой.
Тот, кто прочтет, увидит все равно,
Что именно и где изменено:
Об этом говорить излишне мне.
Я слаб; о, помоги, всевышний, мне:
Для муравья бессильного трудна
Работа исполинского слона.
Велик мой труд, а я безмерно мал.
Для солнечной свечи отлить шандал,
Построить лестницу до облаков,
Сплести аркан из нитей пауков,
Дракона паутиною связать -
Как я могу на это все дерзать!
Но так как бог мне помогал досель,
Я смелости познал безумный хмель.
Хочу идти труднейшей из дорог,
И если мне окажет милость бог,
То солнце я в пылинку заключу,
Я океан в росинку заключу,
И в недрах потрясенных толп людских
Столпотворенье вызовет мой стих.
Когда пером страницы распишу,
Я чудеса такие совершу,
Что на земле воздвигнется беда,
Как в страшный день последнего суда!
О бедствиях опасно говорить,
Но сердце жаждет страстно говорить,
Но сердце жаждет света, и добра,
И песни, спетой голосом пера.
