 |
|
 |
|
|
Алишер Навои
(1441-1501)
Филологический трактат "Суждение о двух языках". Часть 2
Перевод А. Малеховой
Эти шесть касыд - прославление бога и пророка, хвала, наставление и поучение,
изложенные языком мужей праведного пути и истины.
На обычном поэтическом языке я написал четыре касыды, именуемые "Четыре времени
года" ("Фасули арбаа"), в которых рассказано об особенностях времен года, каковыми
являются жар и холод, влага и сухость; и эти касыды получили распространение
в обитаемой четверти земли, подобно этим четырех временам года.
Известно, что красноречивый мастер, великий и достойный Ходжа Калимиддин Салман,
искусный наездник на поле касыд, в то время не имеющий равных в искусстве сложения
стихов, направил свое перо на составление "искусных касыд" и закончил это в
восемнадцатилетнем возрасте. Действительно, он совершил такое деяние, что мужи
поэзии удивлялись его глубине и изумлялись его старанию. Прием тарси, который,
кроме матла, ни в каком другом бейте не встречается, хотя в производном матла
из этой касыды и верен, в одном из слов нарушается:
Сафои сафвати руят бирехт оби бахор,
Хавои чаннати куят бибехт мушки татор.
Чистота твоего непорочного лица пристыдила весну,
Воздух рая улицы твоей рассеял татарский мускус.
Поэты и стихотворцы подражали этому матла, пытались написать ответ, но они
терпели неудачу. Вот матла, принадлежащее мне, недостойному:
Чунон вазид ба бустон насими фасли бахор,
К-аз он расид ба ёрон шамими васли нигор.
Весенний ветерок подул в сад
И принес оттуда сладкий запах свидания с любимой.
Если проницательные люди поразмыслят, то они поймут, что это матла обладает
признаками тарси, лишено недостатков, составлено по надлежащим правилам и не
должно вызывать возражений.
И я создал одно рубаи, чтобы поддержать и преумножить этот вид поэзии; с тех
пор, как Халил бинни Ахмад установил правило писания рубаи, никто не слыхал,
чтобы рубаи было написано в манере тарси. Вот оно:
Эй руи ту кавкаби чахон орое,
Вэй буи ту ашхаби равон осое.
Бе муи ту, ё раб, чунон фарсое
Гисун ту чун шаби фигон афзое.
О ты, лицо которой является звездой, украшающей мир.
От благоухания аромата, исходящего от тебя, душа обретает спокойствие.
О боже, какое изнурение быть вдали от волос твоих,
Твои черные косы длинны, как ночь бедствий.
А еще я составил диван персидских стихов в подражание Ходже Хафизу, который
заслуживает похвалы и одобрения в деле украшения поэзии и употребления изящных
слов. И в диване этом число бейтов более шести тысяч, и большая часть из них
- подражание стихам сего мужа. Некоторые являются подражанием газелям его святейшества
шейха Муслихиддина Саади, святого духом. Другие же - подражание Мир-Хосрову,
возбудителю пламени в молельне любви и вызывающему слезы в обители печали. А
есть и бейты - в подражание его святейшеству служителю света, солнечному светочу
высшего совершенства и носителю всех упомянутых выше достоинств. Этот диван
известен людям, и нравы людей судьбы обращены к нему, в нем есть много различных
примечательных мест и достойных мыслей. И мне, недостойному, не подобает говорить
об этом.
В этом диване много различных видов стихов: там есть кыта и рубаи, тарихи и
лугзы и сверх того - еще около пятьсот муамма; большая часть этих стихов достигла
благословенного взора его святейшества служителя света и удостоилась правки
и священной похвалы его святейшества, и это было записано мною на страницы судьбы,
и перо мое начертало это на листках ночи и дня.
Во времена юности моей и в пору молодости я держал в памяти свыше пятидесяти
тысяч приятнейших стихов и красивейших бейтов тех поэтов, которые в стихах своих
были волшебниками и чародеями стихосложения. Я тешил себя удовольствием и наслаждением
от чтения их, высказывал мысли о том, какие из них лучше, а какие - хуже. Умом
и рассуждением я постигал их скрытые совершенства; и мой нрав уже не направлял
себя на постижение недостатков и искусности персидской речи, ибо в той долине
не осталось такого места, куда не ступило бы мое быстрое перо.
Вот уже около тридцати или сорока лет, как в Хоросанских владениях, которые
по разумению достойнейших мужей представляют собой великий край и крупнейшую
страну из всех стран мира, все мужи поэзии этого края записывают приятнейшие
слова и примеры красноречия поэтов, достойные почитания, налагая их на страницы
книг, представляют их на мой недостойный суд и показывают их мне, недостойному,
и просят, чтобы я отделал и улучшил их; и те тонкие замечания, которые бывали
высказаны мною, они по справедливости принимали, а если некоторые из них отвергали,
то, запомнив их, соглашались с ними потом и считали себя благодарными и довольными.
Часто случалось так, что знатоки и ценители мыслей и тонкостей поэзии, споря
о стихах Анвари и Салмана, не могли убедить друг друга, и тогда просили меня,
недостойного, рассудить их и принимали любое вынесенное мною решение, и разногласия
тем самым устранялись. Так бывало и с газелями Мир Шахи и Мавлана Катиби, с
месневи Шейха Низами и Мир-Хосрова Дехлеви.
Покойный святейший Джами, наставник праведного пути, да будет светлым прибежищем
ему могила его, - кроме слов властителя мудрости и чудотворных изречений пророка,
в персидском языке не было речений превыше его (т.е. Джами) слов, - многие книги
и повествования, газели и касыды, в которых он нанизывал на нить поэзии жемчужины
мыслей и благоволил придавать блеск общему виду их из богатств тайной сокровищницы
своей, в черновом виде сначала давал мне, недостойному, по благорасположению
своему и безграничному доверию. Он говорил: "Прими листы эти и просмотри от
начала до конца, и все, что придет на душу тебе, скажи". И какие бы ни пришлось
высказывать мне соображения, о чем уже говорилось, он милостиво принимал их.
Доказательством этого является то, что более чем в десяти книгах и повествованиях
своих он благоволил упоминать мое недостойное имя. Много раз писал он о дарованиях
и проницательности моей, касаясь также и других подобных вещей.
Под воздействием этого благосклонного взгляда свыше тридцати лет в небоподобных
беседах султана султанов (Хусейн Байкара) и в достойных рая услужениях ему -
ему, который был средоточием круга совершеннейших из мужей слова и повествований
и источником знаний и достоинств, - речи, говоримые мною, недостойным, высоко
ценились и распространялись, им воздавалось великое уважение, им предоставлялась
свобода и благосклонность.
Обладатель божьего благоволения, источник сияния безграничной истины, султан
султанов, благословенное сердце коего - море бесценных знаний, а прекрасная
душа слита с подданными его, лежащими пред ним во прахе, когда в высоких сборищах
заходила речь о наименованиях и правилах, употребляемых среди этого круга людей,
большей частью обращался ко мне, недостойному, и если обсуждалось что-либо из
плодов дарования мужей красноречия и прекраснословия, высшим авторитетом признавал
меня, смиренного. И славу праха моего так вознес к небесам, а частицы его возвысил
до самого солнца, и из его дарований, по богатству своему схожих с солнцем,
изошел "Трактат", который был изображен его собственным каламом, рассыпающем
перлы; и в нем прославил своего давнего слугу во всех видах стихосложения и
нарек мне прозвище "обладатель счастливого сочетания звезд" и назвал меня бесподобным
и избранным; а известно, что его достойные рая дарования были мерой всех трудностей
времени, и благословенное разумение его обладало даром проникать во все тонкости
вселенной и владело тайнами ее. А я, влачащийся во прахе раб, хотя и был ничтожнее
праха, но при содействии солнца того взрастил пестропышные цветы; и хотя я,
недостойный, и был меньше мельчайших частиц мира, рассыпал разноцветные перлы
мощью облако того, а мои бейты, обжигающие сердца, поселили смуту и смятение
среди взыскующих их, и газели мои, одаряющие своим сверканием пиры, повергали
пирующих в стоны и крики изнеможения. Одним словом, известность, дарованная
мне, недостойному, столь сильными доказательствами и великими свидетельствами,
и искусность моя утвердились и засверкали в персидской и тюркской поэзии. И
если бы я предпочел ту или иную, то, верно, людям, причастным к ним, не осталось
бы ничего иного, как согласиться со мной и высказать мне одобрение. Все это
свидетельствуется достоверно и доказывается непреложно, и бессильны слова, ибо
каждая буква в них способна вызвать крики изумления и повергнуть в смятение.
Пока держава находилась под властью арабских халифов и султанов - в те времена
небо воссияло для пишущих светочем арабского языка, и тогда появились такие
властители слова и повелители речи, сведущие в красноречии мыслей, как Хассон
Сабит и Лакиз, они прославили поэзию на своем языке. Следует упомянуть и то,
что арабские султаны - Ибрагим Махди и Мамун Халифа, а также их потомки слагали
касыды из блестящих стихов, послужив с пользой этому делу.
Поскольку в некоторых краях и странах державы сартские султаны были самостоятельными
- именно поэтому появились поэты, творившие по-персидски. Таковы Хакани, Анвари,
Камал Исмаил, Захир и Салман, создававшие касыды; прославившееся в жанре месневи
- наставник наук Фирдоуси, и избранник времен Шейх Низами, и индийский чародей
Мир-Хосров; творившие газели - провидец времен Шейх Муслихиддин Саади, неповторимый
в веках Ходжа Хафиз Ширази; выше приводилось уже восхваление их и было приложено
перо к описанию их. Нет надобности продолжать слова эти. И люди разумения полагают
излишним направлять перо свое на это. В связи с этим нужно сказать, что из сартских
султанов такие высокодостойные падишахи, как Тогру и шах Шиджа, и их высокодостойные
и звездоподобные сподвижники слагали цветистые бейты и сладостные газели, были
прославлены в свое время и записаны на листках судьбы.
А когда держава перешла от арабских и сартских султанов к тюркским ханам, то
после эпохи Хулагу-хана - от времени несравненного султана Тимура Корагана и
вплоть до правления царственного сына его Шахруха - стали появляться поэты,
писавшие на тюркском языке. А от потомков и сыновей этого благословенного произошли
высокодаровитые султаны: поэты Саккаки, Якыни, Хайдар Хорезми, Атаи, Мукими,
Амири, Гадаи и другие. Однако не было среди них людей, которые могли бы быть
поставлены в ряд с упомянутыми персидскими поэтами, разве что один Мавлана Лутфи.
У него есть несколько бейтов, кои могли бы быть прочитаны и в присутствии мужей
высокого дара. Среди них такое, например, матла:
Тот, от чьей красоты люди становятся безумными,
Сделал тебя зеркалом, чтобы отразиться в нем.
Султаны же, сколько ни было их, никаких произведений не создали, и не сохранилось
ничего, что достойно было бы начертания на листках времени. Никому иному, кроме
султана Бабура, нельзя приписать следующее двустишие, которое есть произведение
его высокого дара:
Сколько ни вижу я лицо твое, всякий раз пребываю в изумлении,
О боже, я буду жертвой твоей.
А в нынешние времена державой правит венчающий собой престол султанов рода
сего, избранный и достойнейший венца власти, шахоподобная жемчужина моря мудрости,
наиценнейший перл рудника справедливости, воспетый в дестанах Рустам, снискавший
славу на ристалище войсковождения, Сами Наримани, прославленный на ратном поле
повеления войском, перл, украшающий венец высшего совершенства, благословенная
звезда пиршественного небосвода, Искандер, владеющий чашею Джемшида в пиру завоеваний
мира, солнце, оберегающее вселенную в сонме повелителей мира, затмевающая небо
вершина горного мира, сыплющее жемчуг облако небосвода справедливости, всевидящий
зрак ока благодати и совершенства, сладкоголосый соловей садов сладкоречия и
благосказания, - султан сынов султановых, хакан сынов хакановых, слава султаната
вселенной и веры Абул-Гази Султан Хусайн Бахадыр-хан, да охранит всевышний Аллах
державу его и власть его, да увеличит он в мирах добродетель и благодостойность
его.
С тех пор, как небо совершает обращение над горизонтом,
Еженощно на лугу этом расцветают розы звезд,
Они не видели шаха, подобного ему,
И нет природы, подобной его природе.
Да будет вечен он, пока вращается небосвод,
Да будет уготовано место ему на ковре счастья,
Да обратятся на него речь и слово живящее,
Да не прейдут над ним речения стихотворные.
Он утвердился на престоле правления мира и обрел покой на троне повеления вселенной,
он нанизал на нить владений своих жемчужины мироублаготворения, он посеял на
ниве вселенной зерна согласия. Так как умиротворенное сердце его было перлом
в руднике мыслей, а твердый разум его - средоточием обилия достославного, возвысил
и наделил радостью мужей слова, придал блеск и совершенство сонму речи творящих.
И они содеяли в каждой ветви знания высокополезные сочинения, а в каждой науке
- необходимые свершения, и так появились удивительные мудрые писания и распространились
удивительные диваны, газели, касыды, месневи. А по его почтеннейшему дарованию
и утонченному прозрению, хотя и обладал он даром сказывать по-персидски и искусен
был также в тюркских речениях, но в силу главного устремления его дара и по
побуждению широты словесного искусства его возымел он склонность к созиданию
тюркского дивана и свершил устроение таких сердцепронзающих бейтов и невиданных
газелей, что Меркурий - владетель пера твердыни небесной и писец ее, благоустроитель
и предначертатель порядка обители горней, не видывал подобного цветника, столь
украшенного розами и соцветиями утонченностей, и сокровищницы, столь расцвеченной
драгоценными камнями мыслей. Диван же, сверкающий в розоподобных одеждах тончайших
смыслов и открывающий лик свой в изящнейших одеяниях, достойных изумления лунных
ликов, - то не диван, а океан. И каждая газель в нем - это корабль, наполненный
драгоценностями; ее даже нельзя назвать кораблем, это сокровищница, и каждый
бейт в ней - словно дом, в котором сто тайников с сокровищами мыслей; дыхание
читающих пламенные бейты ее - это самум бедствия, зажигающий сердца людей; и
бывает истерзана печень тех, кто опечален скорбными звуками повергающих в печаль
слов их (бейтов), произносимых создателями; выражения их повергают в скорбь
радостные сердца, а жар их наполняет огнем остывшие, словно лед, души; в расположении
букв их заключено волшебство, а в сопряжении смыслов содержится колдовство.
Начертанное столь высоким обычаем описание дивана этого, писанного по-тюркски
и упомянутого нами, - не удивительно, ибо со времен благороднейшего из султанов
- Дария и даже от дней священных поэтов сладкоустых, словно Мессия, не было
и не появлялось ничего похожего. И вот явился он и получил бытие, и изобилие
живящей влаги его прошло через родник солнца, и обделенные обрели воздаяние
от золота духа его, а жаждущие уста утолили пыл свой влагой его.
И вот благодетельный разум султана султанов и солнцевмещающее сердце его склонились
к тому, чтобы стихотворцы тюркские занялись сложением стихов на собственном
наречии, и бутоны сердец их раскрылись бы, словно розы, пышно расцветая лепестками
от дуновения весеннего ветра. И по благорасположению и попечению его содеялся
наказ создавать стихи и находить смыслы в них, и было дано изъявление предначертаний
для устроения слов и назидание для изречения их.
Даровитые беки и принцы тюркского народа, мужи разума и светлого дара, не могли
преуспеть в этом занятии и воспроизвести скорые плоды этого в достаточной степени,
что давало бы надежду на их успех в красноречии или хотя приблизило бы надежду
эту к их судьбе.
И поистине странно, что преданы были забвению установления смирения и покорности
милостивой воле и одобрению такого падишаха - ревнителя и покровителя слова
и речи; многие, а может быть, и все обратились к языку персидскому и были расположены
к сложению стихов на упомянутом языке.
Это не могло быть иным оттого, что, как упомянуто было выше, при описании тюркского
языка, имеется большая трудность в том, чтобы увязывать любезным сердцу образом
обилие речений его и пространность выражений, достойное удивления богатство
мыслей и блистательные обороты его; и безмерны затруднения в достойном устроении
речей его; и казалось нужным при изъяснении качеств тюркского языка изложить
на нескольких листах красоты его и выразить в них благостные достоинства великого
султана султанов и проницательность разумения его, а также привести несколько
нескромных слов о диване, коему дали устроение высокородные помыслы его; их
величество по совершенству мудрости своей, по неизъяснимой осведомленности своей
и мощи ума соблаговолили дать свои безграничные поучения и вразумления мужам
знаний и обладателям соответствующего дара, но они то ли не уразумели проницательных
слов его величества, либо же, поняв их, не действовали предуказанным им порядком,
либо же не могли так действовать.
А я, недостойный, распростертый во прахе, сохранял в себе благоговение к священной
особе его величества и, проявляя покорность и смирение перед повелевающими волеизъявлениями
его - сколько хватало сил в сердце и языке моем и насколько уразумели перо мое
и рука моя, - сохранял рабскую преданность его величеству и испытывал счастье
от этой доли моей и благоговение перед ней, и дано мне было обратиться к стезе
ученичества и приготовить себя к служению почетному, гордому и высокому. И с
годами я проник в суть языка тюркского, в правила и основы стихосложения его,
кои были неведомы мне дотоле, и превозмог затруднения мои на стезе преданнейшего
разрешения трудностей, и я обрел великие преимущества и узрел высшие совершенства.
И по назиданию и по вскормлению их величества, по предначертанию их и по могучему
содействию труды мои возымели успех, и те сочинения, что появились на свет от
преуспеяний чистейших достоинств их величества, явили собой начертания их высокопросвещенного
пера, и нет надобности поминать снова, сколь высокими званиями наделили меня
милостивые речи их, ибо имена эти я приводил выше.
Мне, рабу недостойному, послано было великое благо, и проявилась суть господа,
всехвалимого и всевышнего, рекомая именем его "Повелитель речей" (Ал-мутакаллим),
и в речах людских я пользовался почтением и уважением близких и равных, я прославился
и удостоился великого имени, и причиной тому заботы и попечения его величества;
и только так могли появиться и утвердиться упомянутые выше диваны и месневи
и другие книги и сочинения разумные, что, пока существует мир, никому не суждено
содеять столько же и создать такое же.
И хотя все это я присовокупил к священному имени его величества и к светлейшему
именованию его я, стремясь возблагодарить другие его милости, во славу "Повелителя
речей" составил и написал предлежащее сочинение об истинных достоинствах тюркского
и сартского языков. И я нарек имя ему - "Суждение о двух языках" ("Мухокаматул-лугатайн")
и раскрыл чистоту и утонченность, красноречивость и необъятность языка тюркского
народа, и их величество разостлали ковер стихов языка этого и выражений его
и указали людям всего мира путь воскрешения от дыхания Мессии и живительной
влаги Хызра. И мнится мне, что утвердил я для знатоков речи страны тюрков великое
право ведать высокую истину их речей и содержащихся в оных выражений и достоинства
собственного языка их и слов его, и они избавились от порицающего их за несовершенство
речи высокомерия говорящих по-персидски.
И в награду за горести и трудности мои путь познают они те потаенные знания,
которые открыл я, и есть надежда у меня, что помянут доброй молитвой меня, недостойного,
и тем возрадуют дух мой.
Сочинение написал сие мой калам,
Ведай, что время создания его - месяц джумади ул-аввал,
Название дня - чаршамба,
И пять лет перешло за девятьсот.
|
|
