Как минуешь сей дол, — всех путей завершенье
Ждет тебя лишь в равнине степей Отрешенья.

Там — одно лишь безмолвье над гладью пустою,
Там рассудок и глух и объят немотою.

Как потоп разверзает там море без дна —
Сто мильонов миров в нем потонут сполна.

Там морской ураган море пенит на кручах,
Взмыв мильоны и тысячи волн премогучих.

Миг за мигом там гибнут те волны, и снова
Разом в тысяче красок нахлынут сурово.

А посмотришь — и волны теряют там след, —
Только море вокруг — и иного там нет.

Вечной сути дано там быть морем бескрайным,
И бурление волн взмыто промыслом тайным.

Явь и суть восемнадцати тысяч вселенных —
Все, что познано мыслью мужей просвещенных, -

Все, что только явило свой облик и вид,
Все, чему в мире сущего образ открыт,

Все, что лику земли в ста диковинах суще,
В ста мильонах цветов предиковинных суще, —

Знай: все это — лишь море, источник всех сутей,
Это — сад или степь без путей и распутий.

Там сто тысяч прекрасных тюльпанов и роз
Соловьям и скворцам — пуще смертных угроз.

Лишь помысли, какие там страны и грады,
Океаны и реки, и горные гряды!

Там круженье огня и ветров-ураганов, —
Все, что хочешь, найдешь там, едва только глянув.

Там вращенью небес и скончания нет,
Сонмы ангелов там, сонмы звезд и планет.

Сонмам ангелов там — ни предела, ни счета,
Ни числа, что б границы имело, ни счета!

Там и малой звезде, даже самой ничтожной,
По величью с землею сравниться возможно.

Семь небес, шесть сторон и четыре основы —
Суть вселенной — там редким величьем суровы.

Но превыше всего человек там бывает, —
Изумлен перед ним мыслей бег там бывает.

Ты помысли об этом, и станет понятным:
Человек там — в простом естестве или в знатном, —

И султаны, что мощью великой сильны,
И хаканы, что волей державной знатны,

Мудрецы и радетели веры законной,
И разбросанный люд, и в единстве сплоченный,

И святой, над людьми совершенством известный,
И пророк-провозвестник, главенством известный, —

В море сути господней, как волны, равны,
Да и сущи они там не дольше волны!

И у всех там единый удел — преходящий, —
Все там бренны, им вечности нет настоящей.

Море вспенится волнами мигу в причуду —
И кипение судеб являет повсюду.

А смирится бурлящая в волнах вода —
И от бега тех волн не осталось следа!

Если мудрость присуща уму человека,
Он познал, что вовек и навеки от века

Все, что можно помыслить на свете живущим —
Быль и небыль, — лишь так воплощается в сущем.

Все — лишь бог, и сильней не бывало начал,
Все там бренно, бог вечен — начало начал.

Все в явлениях сущее — в воле господней,
Дали, в вечность грядущие, — в воле господней.

Кроме господа, все, что по сути — иное,
Хоть стократ напоить его влагой живою, —

В отрешенности бренно, и нет перемен, —
Даже вечность — и та превращается в тлен.

Притча

Шейх Аббас, сын мясницкий в судьбе своей бренной,
Был вершиной времен, высотой — несравненный.

Он в степи отрешения шел год за годом,
Плоть свою изнуряя смертельным изводом.

Как-то был в ханаке он, и присные с ним, —
Были все на местах перед шейхом своим.

В это время какой-то развязный детина
В ханаке оказался, вошедши без чина.

Он вошел — и к минбару походкой лихою,
И сказал: "Эй, народ, что пригрет ханакою!

Хорошенько проникните в смысл моих слов,
Принесите кувшин мне — с водой до краев.

Мне свершить омовенье надумалось что-то,
А потом и очиститься будет охота!"

Шейх достойный, услышав ту речь, молвил свите:
"Что ж, возьмите кувшин и воды принесите!"

И дервиш взял из лучших сосудов один,
И, наполнив водой, тут же подал кувшин.

А невежда посуду разбил дорогую
И сказал: "Принеси поскорее другую!"

И ему тут же дали другую посуду,
И опять он разбил дорогую посуду.

"Хорошо, — шейх промолвил, узрев эту прыть, —
Приносите, пока не устанет он бить!"

И камнями разбил он кувшинов немало,
Драгоценных осколков раскинув немало.

И взмолились тут люди из шейховой свиты:
"Все сосуды тобою уже перебиты!

В ханаке не осталось посуды иной,
Мы не можем тебе принести ни одной!"

"Если нету кувшинов, — ответил он свите, —
То тогда вот что вашему шейху скажите:

Пусть он бороду даст мне свою, да живее,
И от тягот недуга спастись я сумею!"

Шейх, услышавши этот бесстыжий наказ,
Встрепенулся и к спорившим вышел тотчас.

"Молодец! Вот похвальное слово не в шутку!
Впрямь, зачем борода мясникову ублюдку?

Только ветер и треплет ее обалдело,
А теперь она хоть пригодится для дела!

Вот ее для себя заприметил дервиш,
И в нужде она будет полезна, глядишь!"

А у шейха была борода седовласа,
И ее оторвал он да чуть не до мяса.

И под ноги тому греховоднику кинул,
На поживу безумцу-негоднику кинул.

И, узрев отрешенья подобного знак,
Тот, от вздорных речей отступившись, обмяк.

И простерся во прахе у шейховых ног он,
И, ничком пав на землю, совсем изнемог он.

Видя все это, праведный муж отрешенья
Своелюбьем не тешился ни на мгновенье.

Сделать низкого праведным впредь он сумел,
Переделать на золото медь он сумел.

Кто не вышел из пут суеты пестроцветной,
Для того плод подобных деяний — запретный.

О Фани, испроси отрешенья у бога,
В отрешенье тебе будет в вечность дорога!

О ходже бахауддине накшбанди, горевшем в истинном отрешении

Был ходжа Накшбанди, муж благой и пригожий,
Шахом истинной веры и благости божьей.

Основав в том пределе престол свой по праву,
В землях небытия он устроил державу.

Он свое естество — светлых истин предел —
В чем угодно на свете провидеть умел.

Прозревал он себя в своем мысленном взоре
В кипарисе и в розе, в колючке и в соре.

Как-то взором он встретился с мертвой собакой,
Жалок был ее вид и без благости всякой.

И когда с той собакой сравнил он себя,
Умилился до слез он, в стенаньях скорбя.

И сказал он: "Звать верным себя я не смею,
Не могу я себя даже сравнивать с нею!

Перед господом ей только верность присуща,
От меня ж ему — мука, тяжка и гнетуща!"

И пока так судил муж благого чела,
По дороге другая собака прошла.

И узрел он, проникнутый мыслью благою,
След, впечатанный в землю собачьей ногою.

"Я ли выше, — сказал он, — иль след сей собачий?"
И себе он сказал: "Ты во правде — незрячий!

Это — знак на пути, где муж верности шел,
Ты ж в постыдном неверье влачишь свой подол!"

И когда завершил он такую беседу,
Пал он, землю лобзая, к собачьему следу.

Так благие свое существо отрицали,
Сделав небылью бывшее сущим вначале,

Чашу благ отрешенья вкушала их суть,
Если пут естества удалось им минуть.

В сути бога им вечность была неизвестна,
В единенье — сиянье чела неизвестно,

Но они на стезю отрешения стали,
Видеть вечность в пути единения стали!

Сборище мотыльков во изъяснение сути свечи

Как-то раз мотыльки захотели собраться,
У свечи для заветнейшей цели собраться.

Крылья их разожгла, словно полымя, смелость:
"Суть желанного света нам знать бы хотелось!

Что узнаем — по чести расскажем о том,
Суть изведаем — вести расскажем о том".

Вот один, крылья выпустив в знак уговора,
Суть свечи разузнать в путь отправился скоро.

Видит — сборище в некоем доме ночное,
И свеча зажжена в том полночном покое.

И пронзительный свет ослепил его взгляд,
И о том он поведал, вернувшись назад.

Он сказал, а друзья и не поняли это,
Ведь невнятна их душам была та примета.

И чем ярче и внятней был звук его зова,
Тем бесцельней внимавшим казалось то слово.

От рассказа его невеликий был прок,
И лететь припустился другой мотылек.

И когда пролетал он с тем светочем рядом,
Он к нему присмотрелся внимательным взглядом.

Все поведал друзьям он, и внять он молил их,
Но понять его речь они были не в силах.

И еще один, выказав рвенье и пыл,
У свечи полетал и над ней покружил.

Не достиг он желаний нимало, нисколько,
Облегченья страданий не стало нисколько.

И другими великая страсть овладела,
И к заветной мечте они ринулись смело.

И порхали вкруг свечки они сгоряча,
И огнем опалила им крылья свеча.

Как их жгло в единенье с желаньем заветным,
Сказ тот был бы нелегким и даже запретным.

Светоч тот описать никому не доступно,
Вникнуть в суть его жара уму недоступно!

Суть вещей человек узнает лишь, когда
Его пепел — и тот пропадет без следа.

Он стремится в огонь и бесстрашно, и смело,
И, сгорая, в огне очищает он тело.

Коль желанная цель ему ведома стала,
Говорить о другом тут уже не пристало.

Он в желанном себя умертвит навсегда,
В отрешенье — с желанным он слит навсегда.

Из него не изыдет ни вздоха, ни слова,
Он познал ведь ту правду, что сути основа.

А к судьбе мотыльков как присмотришься глазом,
Сердцу два откровенья внушаются разом.

Не сгоришь — не познаешь. Вот первая суть.
Если пеплом не станешь — желанье забудь!

Коль в огонь отрешеиья не бросишь ты тело,
Если все, чем ты жив, в том огне не сгорело, —

Нет сиянья мечтам и заветным стремленьям,
И вовек не спознаешься ты с единеньем.

А другая суть в том, что горящий огнем,
В море пламени ринувшись, скроется в нем.

Дара речи в нем нету, и слов не найти там,
И ему недоступио судить о сокрытом.

Не спалишься — не будет и суть твоя явна,
А сгоришь — не узнаешь о том и подавно.

О Фани! Речь про суть отрешенья смири,
Единения ждешь — в отрешение сгори!

Мотыльком покружись над свечою горящей,
Одержимо бросайся на пламень палящий.

Если ж сути твоей и следа не осталось,
Плоти, жил и костей и следа не осталось,

Но при этом цель помыслов внятна уму,
Пусть об этом узнать не дано никому!