Одолеешь долину Единства - и скоро
Дол Смятения станет открытым для взора.

Сонм идущих мечи там минуют, не тронув, -
Но - сто тысяч несчастий там, тысячи стонов.

Речь и слово немеют в смятении там,
Мысль и разум безгласны не менее там.

Ночь и день там едины: их видишь воочью,
А не знаешь различий меж светом и ночью.

Быль и небыль неведомы там разуменью,
И грядущее там недоступно прозренью.

Сколько там ни смотри - взор смятеньем объят,
И в смятении - вечным смущеньем объят.

Если ступит туда муж разумного склада —
И ему недоступна в смятенье пощада.

Все, что познано средь единения было
И в долине Единства в прозрении было, —

Здесь всему истребленье и гибель грозят,
Да и сам познающий не знает пощад.

Если спросят: "Ты сущ или в вечном покое?" —
Ни один и никто — ни единый, ни двое, —

Не сумеют и слова найти для ответа, —
Им неведома были и небыли мета.

Где средина, где край, где наружный предел,
Где конца и начала и грань, и раздел, —

Там никто не узнает подобных различий, —
Вихрь смятения рушит привычный обычай.

Там меж тленным и вечным нет разницы вовсе,
Там хмельной и поящий не разнятся вовсе.

Жив ли, мертв он — там знать никому не дано,
Знать свое естество там уму не дано.

Каждый там без предела смятение видит
И себя то и дело в смятении видит.

Там любой говорит: "Страсть любви мне невнятна,
И к кому быть той страсти — уму непонятно".

Там увидишь круженье пылинок на свет —
И смятеньем объят — есть они иль их нет.

Тот предел от примет не отделишь чудесных,
Бесконечны там тысячи зрелищ чудесных.

Притча

Жил властитель — владыка всесветной округи,
Сто владык его трон окружали как слуги.

Власть его простиралась от грани до грани,
И от грани до грани страна — в его длани.

Жемчуг ценный таил он — прекрасную дочь, —
От красы ее гуриям было невмочь.

В цветнике красоты она — тополь прелестный,
Да не тополь, а сам кипарис расчудесный!

В почивальне души она — светоч горящий,
Да не светоч, светило в короне слепящей!

А глаза ее — словно бы око беды, —
Взор веков не видал столь жестокой беды.

Благовонные кудри и родинки — смута,
Да такая, что губит жестоко и люто!

А дыханье и губы, что ярче рубина, —
Словно солнце с Мессией слились воедино.

Все владыки стремились к свиданию с ней,
Даже шахи, которых не сыщешь сильней.

Но не выпало счастье познать им ту милость,
Чтобы сердце свиданием с ней взвеселилось.

Ей не мнилось связать себя дружбой-союзом,
С двух сторон путь закрыт был стремлению к узам.

Если дан от времен одинокий удел,
Кто же друга себе отыскать бы сумел?

Дни текли, и томиться ей втуне пришлось,
Подступиться к торгам никому не пришлось.

Как-то в ночь ей красавец явился в виденье,
Да такой, что не стало ни сил, ни терпенья.

Стать его — словно дух воплощенный чиста,
Словно солнце в зените — его красота.

Прочерк муксусным пухом на ярких ланитах,
Словно точки в письме — зерна родинок слитых.

Кипарису подобен он трепетным станом,
А краса его впору лишь розам румяным.

С тем светилом сама она — дева-луна —
Возлегает на ложе, истомой полна.

Каждый миг опьяняет их счастье свиданья,
И друг друга томят они страстью свиданья.

И от сна розоликая очи открыла,
И исчезли из сердца и твердость, и сила.

И росла миг за мигом любовь в ней с тех пор,
И грозил ей уже посрамленья позор.

И всечасно она сон тот видеть желала,
Но в очах ее сна будто вовсе не стало.

Ни на миг она в сердце не знала покоя,
И ни ночью, ни днем ей не стало покоя.

Как-то раз она, в муках всечасного зла,
На дворцовую башню в смятенье взошла.

Ей хотелось окрест посмотреть в утешенье,
Чтобы в сердце ее укрепилось терпенье.

Вдруг узрела она с дымно-огненным стоном
Шахский пир, что властитель давал приближенным.

Видит — юноша там, что в виденьи с ней был,
И вскричала она, и лишилася сил.

В шахской свите был юноша тот несравненный —
Как смутительный день среди века вселенной.

И взглянул он на башню, и гибельным стрелам —
Стрелам страсти душа его стала прицелом.

И сразил его душу тех стрел ураган,
И оставил на теле он борозды ран,

И в державе души его смута вздымалась,
И для жизни угрозою люто вздымалась.

Мощь ушла от него, ум ему стал неведом,
Да и сам он за ними отправился следом.

И, до вечера в горе и муках дожив,
Он лежал обессилен — ни мертв и ни жив.

Полог ночи упал, землю мраком затронув,
И взвились из-за полога тысячи стонов.

До зари его стоны жестоко терзали,
Струи слез, как лавина потока, терзали.

А едва птица утра успела вспорхнуть,
Стал камнями — до ночи — он бить себя в грудь,

Две души поразила истома любовью,
Две страны не спаслись от разгрома любовью.

Дивный юноша, хоть и остался без сил он,
Но неправдой и правдой себя охранил он.

А краса луноликая в горе была,
От любви и в печали и в хвори была.

Видит — сила и воля покинули руки,
И грозят ей позором любовные муки.

И когда без числа приключилось ей бедствий,
Видит — надо подумать о действенном средстве.

Тайна стала не в тайну, и дева рекла:
"Невозможно, чтоб не было средства от зла!"

Две подруги у ней были, в дружбе примерны,
И в печали, и в счастье надежны и верны.

Обе в хитростях ловкой ухваткой известны,
В чУдодействе веселой повадкой известны.

Так они наловчились в обмане лихом,
Что и муху сосватать могли со слоном.

Ведь не ведает муха, что кажется малой,
Слон не знает своей толщины небывалой.

Были ведомы козни обеим плутовкам,
Как с любовью тягаться в обмане преловком.

Та умела напевы извлечь из-под струн
Эта пела, как ловкий в повадке певун.

Их согласный напев по такому манеру
Мог к себе приманить даже с неба Венеру.

Та могла звуком саза взять душу умело,
Эта — пеньем могла возвратить ее в тело.

Заиграют, бывало, застонут вдвоем —
Тут и муж разуменья простится с умом.

Страсть томила ту деву с неведомой силой,
И она тех плутовок к себе пригласила.

И сказала она, и рыдая и плача,
Что в любви приключилася ей незадача, —

Как сначала во сне к ней томленье пришло,
А потом наяву помраченье пришло.

Как в томленье по юноше хилою стала,
Как рыданье грозить ей могилою стало.

И сказала она: "Вы дружны и согласны, —
Так не будьте к печали моей безучастны.

Мое горе ведь сплетнею злой может стать,
От огня мое тело золой может стать.

От огня моего мне неволи не будет,
И от смерти самой даже боли не будет, —

Нестерпимо мое посрамленье от сплетен,
Был ведь раньше мой нрав благочестьем приметен.

Скорбь о чести отца меня сводит с ума,
Даже молвить об этом — я речью нема.

Он ведь — шах, по величью — под стать небосводам,
Это будет позором ему и изводом.

Сто подобных мне сгибнет — вовек не заметят,
Ведь былинку в бурлении рек не заметят.

Шаха так осрамить — нету силы во мне,
Я от этого горя страдаю вдвойне!

Знайте: все я сказала, моля о защите,
Погубите меня или средство сыщите.

Непокорной была я, а стала смиренной,
Я ослабла, а был во мне нрав дерзновенный.

Над моей неудачею сжальтесь, молю,
И рыдаю и плачу я, — сжальтесь, молю".

Как дошли до подруг эти крики и зовы,
Говорят они: "Жизнь положить мы готовы.

Мы найдем тебе средство, чтоб юноша гожий
Стал в любви тебе верной опорой-надежей.

Ни один человек не узнает о том,
Даже сам он вовек не узнает о том.

День-другой потерпи, распростись с суматохой,
Не рыдай ежечасно, не ной и не охай!

Ты сокрыть это дело покоишь стремленье,
Ну и нами владеет такое ж стремленье".

И явилась надежда на счастье, и впредь
Луноликая слово дала потерпеть.

И плутовкам задуматься время настало,
И досталось хлопот и забот им немало.

Их обман и коварство и льстивая речь,
Как добычу, беднягу сумели завлечь.

Словно мать и сестра, подольститься сумели
И сказали: "Тебе мы поможем в том деле.

И хоть ты о своем не поведал нам горе,
Мы-то знаем, откуда взялись эти хвори.

Пыл любви твое сердце жестоко потряс,
Вся надежда на счастье тебе — лишь от нас".

И несчастный надеждой большою проникся,
И доверьем к тем сводням душою проникся.

Что ни скажут те двое — добром ли, приказом —
Он с готовностью им подчиняется разом.

На обманных торгах караваны легки, —
Завлекли они дивную птицу в силки.

Как сказали: "В наш дом, мол, пойдем, — недалече",
Вмиг несчастный за ними пошел, не переча.

Шахский пир был там задан — не сделаешь краше,
Пленник страсти отведал вина там из чаши.

Как пошло там питье — за бокалом бокал,
Каждый притчи да выдумки сказывать стал, —

Об огне и о дыме любовных терзаний,
О вреде и о пользе разлук и свиданий.

Разных тайн и историй, что каждая знала,
Рассказали ему две подруги немало.

В их речах пил тот молодец влагу надежд, —
Безнадежный, вкушал он отвагу надежд.

От вина и от сказок лишившийся воли,
Стал тот юноша страстью томимым все боле.

И уста ему враз немотою сковало, —
Что ни миг, он слабел, поникая устало.

И тогда и для песни настал свой черед,
Что и разум отнимет и разом проймет.

И несчастный совсем помрачился с похмелья,
Будто выпил он разум губящее зелье.

Словно темная ночь, стал несчастный безгласен,
И совсем стал подвластен рассказчицам басен.

И они дали делу лихой оборот,
И мгновенно носилки наладили в ход.

Будто в люльку его положили, и ловко
На бегу им в пути помогала сноровка.

Принесли — той луне в торжество и в блаженство,
Кипарису и розе устроив блаженство.

Все готово к веселью там было сполна,
Сладкоустая дева ждала их одна.

И туда две подруги повадкой умелой
На носилках внесли кипарис сребротелый.

К луноликой на ложе взложили, как надо, —
Словно к солнцу луну привели для пригляда.

И восторг луноликой от радости рос,
Словно лик ее спрыснут был влагою роз.

Бездыханный вздохнул, благовонье вбирая,
И, очнувшись, узрел он подобие рая.

И узрел он ту пери, что с гурией схожа, —
Ту, что жгла его сердце, печалью тревожа.

Он рванулся и сел и, испуган, смотрел,
С сотней тысяч смятений вокруг он смотрел.

Глядь — под ним преогромное шахское ложе.
Рядом — шахская дочь, красотою пригожа.

"О творец, — он сказал, — что за редкостный случай, —
Это сон или явь или призрак летучий?"

Но смягчила та дева терзанья ему
И явила всю негу свиданья ему.

"То не сон! Похвалы вознеси, безрассудный,
Пей же влагу из чаши свидания чудной!"

И вкусила та пери вина из бокала,
И его розоцветным вином угощала.

Дева-кравчий, сокрывши смущенье свое,
Много раз подносила безумцу питье.

И вино пало в пламень смущенья водою,
И уж речь без смущенья пошла чередою.

И влюбленный и дева и томно, и страстно
Тут в обитель услад удалились согласно.

И такое единство настало тогда,
Что от двойственной сути не стало следа.

Все восторги, что знает желанье земное,
Обрели друг от друга единые двое.

И закон единенья их дерзостью правил, —
Говорить о том — свыше приличий и правил!

Дева с юношей, страстью объятые, там
В упоенье слилися — устами к устам.

И найти для таких вот лобзаний сравненье —
Это было б пределом всех граней сравненья!

До утра они тешились негой усладной,
И обоим был сладок восторг безоглядный.

Тайны ночи раскрыл блеск рассвета, багров,
И на мускус земной лег камфарный покров.

Пировавших вино в плен отдало весельям,
Им совсем помутило сознанье похмельем.

Тут и эти плутовки проникли за полог,
И неслося их пенье из щелей и щелок.

И набегом разграбили разум сполна,
И споили того молодца допьяна.

И свалился без чувств он, ослабший и хилый,
И рассудок расстался в нем с трезвою силой.

И подруги-плутовки, свершив это дело,
На носилки взвалили безгласное тело.

И домой его тут же снесли поскорей —
Сокрушенного скорбью — в обитель скорбей.

Свежесть утра вернула несчастному разум,
И от пьяного сна пробудился он разом.

И очнулся, подумал, несчастный, припомнил, —
Происшедшее памятью ясной припомнил.

Застонал он, и дым извергал он, скорбя,
И камнями жестоко избил он себя.

Сам себя истерзал он в стыде непритворном,
И весь мир его взору представился черным.

Слезы звездами пали в потемках стенаний,
И взметнулася смута от громких стенаний.

Вспоминать о блаженстве свиданья он стал,
Как безумный, рыдать сквозь стенанья он стал.

Он вскричал: "О творец! Как спасенье найду я?
И кому же поведаю эту беду я?

А молчать — разве силы и воли мне хватит?
И таиться — терпенья доколе мне хватит?

Утаить ли беду мою или открыть,
Слово молвить, смолчать ли — не знаю, как быть.

А начну говорить — речь вести мне доколе? —
Не смогу рассказать я и тысячной доли!

Поклянусь затаиться — и слово нарушу:
Не под силу мне будет сдержать мою душу".

И исторг он в смятенье немало словес, —
Духа в теле не стало, и разум исчез.

Каждый миг ему смерть посылала смятенье,—
Было видевшим это немало смятенья.

Все хотели узнать, в чем сих бедствий основа,
Но в ответ от него — о причине ни слова.

"Все ведь ясно и так, не пытайте меня,
Я сгораю, не надо мне больше огня!

Мук моих никаким не опишешь рассказам,
Их бессилен понять человеческий разум,

О создатель! Со мной ли случилось то счастье?
Мне ли было в блаженство и в милость то счастье?

Ну а если б я волю дал праздным словам,
Кто ж поверит таким несуразным словам?

Вся душа от смятенья сгорела, — как быть мне?
И пылает в развалинах тело, — как быть мне?

В единенье свидания счастьем томимый,
Знал восторг я и радость слиянья с любимой,

А потом — скорбь разлуки, печаль, забытье —
Вот смятенье и трижды смятенье мое!

Нет границ изумленью пред этим, о боже, —
Никому не пошли в наказанье того же!"